Мы знаем: «Народное Кино»
поддерживают не только музыканты,
художники и дизайнеры, среди наших
болельщиков есть немало поэтов и даже писателей.
И мы решили дать возможность высказаться ВСЕМ!
Не пиши в стол – отправляй свои творения в «Народное Кино»!
Это площадка для реализации ТВОЕГО таланта!
Итак, ты талантливо сочиняешь стихи, пишешь рассказы, эссе, романы, статьи, заметки,
каламбуры, буриме и даже хокку?
А может, ты изобрел новый жанр в литературе? Тогда дело за малым – поведать о своем таланте миру! «Народное Кино» – настоящая площадка для реализации твоего художественного дара. Напиши произведение любого формата, главное, его тема должна быть связана с кинематографом, проектом «Народное Кино», фильмом «Пока цветет Папоротник» или Алтаем в целом.
Отправь свой шедевр нам, на электронную почту kultur@gtrk.ttb.ru. В письме не забудь указать свои данные (ФИО, координаты). Твое творение обязательно появится на нашей странице и будет претендовать на ценный приз!
Победителя литературно-творческого конкурса мы объявим в июне.
Организаторы Конкурса оставляют за собой право корректировать авторские материалы.
Все переданные к Конкурсу работы не оплачиваются, не возвращаются и могут быть использованы Фондом «Народное Кино» по усмотрению его организаторов.
Конкурсные работы
Анастасия Тюменцева, "Призрак"
Читать
Голосов: 134
Сквозь проспекты и бульвары,

Городские тротуары,

Тишину, дожди и гул

Пронесется Барнаул.

Барнаул – он призрак вечный.

Не увидит первый встречный

Красоты его души,

Но на деле хороши

Все его преображенья.

Барнаул ещё виденье

В дальней горной вышине

Искристо-белой тишине.

Промчится он, как Бельфигор

У серых скал Алтайских гор

И тут же унесется прочь

В равнины. Вновь настанет ночь.

На старинные дома

Посмотрит желтая луна.

Тишина вокруг опять:

Барнаул уже лег спать…


Анастасия Тюменцева, "Барнаул"
Читать
Голосов: 124
Мой город красив,

Ведь стоит на Оби.

Ты пройди сквозь заросли ив

И посмотрев вокруг, мир полюби.

Мой город красив,

Ведь он так давно основался.

Он многое выдержав,

Даже в войну не сломался.

Мой город красив,

Ведь в нём столько старинных домов.

Он совсем не спесив,

Хотя в нём много умных голов.

Мой город красив,

Хоть могуч,

Но игрив,

В нём даже ярче солнца луч.


Аксенова Лилия, "Алтайская деревня"
Читать
Голосов: 93
Деревня, деревушка

Старая...стоишь.

Но своею малую кроюшкой,

До сих пор ты дорожишь.

Тут нету улиц ясных;

Обойду тебя за пять минут,

Шесть домикрв прекрасных

А люди лучшего всё ждут.

Но уезжать ни кто из них не хочет

"Может в город?"-кто-то тихо спросит.

"Что? Да здесь прекрасная земля!

Ведь это родина моя!"

Да, и в правду здесь красиво:

Кругом широкие поля

Цветы, ромашки, ивы,

А ночью свет большого фонаря.

Каждый здесь другого знает

Помочь прийти готов всегда.

А главное все друш друга уважают

И это остаётся на века.


Садыкова Регина Дамировна, "Рисуя мечты"
Читать
Голосов: 85
Я рисовала мелом цвета Лета

Свою любовь, и мысли, и мечту,

А синяя волшебная планета

Летела в неизведанность и мглу.



Я рисовала, отдавая солнцу

Всю радость, что дарил мне город мой.

Мне с городом всегда легко смеётся-

Мой город - это сказка над рекой.



Рисуя счастье, улыбаясь солнцу,

Я разукрашу серость будних дней.

Прохожий парень грустно усмехнётся,

А я скажу: "Ты просто дуралей!



Поверь в мечту! Поверь своим стараньям,

Они не пропадут зазря!

Ты верь - мечты материальны!

Ты верь...Ну и рисуй, как я!



Рисунок твой во всем тебе поможет!

А так же он сумеет рассказать

Твою мечту таким, как ты прохожим!

Поверь, им тоже хочется мечтать!"



И парень, робко протянувши руку,

Берёт мелок, что ярче красок всех

Рисует он любовь, а не разлуку.

И с каждым штрихом улыбается сильней!



Мечта подскажет выход из несчастья,

Мечта поможет всё вам пережить!

Мечтайте! Ведь в мечтах всё счастье!

Мечтая, хочется сильнее жить!

Илья Кочетков, "Простая История"
Читать
Голосов: 34
В некоторых историях нет ни сюжета как такового, ни географии, а

просто отрывок чьей-то жизни и неясные воспоминания людей, которых

больше нет. И всё же, услышав раз, я вспоминаю это снова и снова, как

будто что-то в этом кроется правильное и вечное.



Мою прабабушку звали Василиса, как в сказке. Она была младшим ребёнком

в большой небогатой деревенской семье. Чёрные как вороново крыло

волосы, такой же глубокий пронзительный взгляд, - среди

славянисто-русых братьев и сестёр была как галчонок меж голубей. Так

проявилась в ней древняя тюркская кровь, которая уже несколько

столетий давала о себе знать в нашем роду. Может, именно поэтому

 бабушка-травница выбрала именно её: с самого мальства учила именам

растений и заговорам, какое слово может погубить, а какое вылечить.

Мало-помалу к юной Васюне стали обращаться за помощью местные жители.

 Как водится: никто не верил, но - вдруг и правда сглаз навели или

 порчу, да вдруг поможет. И помогало.



Был в деревне пастух. Хороший парень, да слишком простой: ни кола ни

двора, за душой только кнут да котомка. Но как-то раз увиделись они с

Василисой, да запали друг другу в душу. Она искала встречи с ним, да и

он - как ведёт скотину с выпаса, обязательно мимо её дома проходит.

Деревенские люди сметливые: молодые сами ещё не поняли, отчего их

тропинки то и дело переплетаются, а их уже и обсудили, и обвенчали, и

родным доложили. И досочинили чего не следовало. Родные Василисы

времени терять не стали и обратились к свахе: кто из парней повиднее

да побогаче невесту ищет? А у той и кандидат наготове: "Да вот - Ефим.

Парень и красивый, и обеспеченный, девки так вокруг него и вьются, так

что поспешать нужно". Деревенская свадьба - дело скорое: не успела

Василиса слово сказать, как её и сосватали. А попыталась было что-то

против сказать, как отец отрезал: "За пастуха своего хочешь? И не

думай. Убью".



Ефим смотрел на всё это - спорые приготовления, суету вокруг

приданого, тихое горе невесты - спокойно и отстранённо. Жениться так

 жениться, на Василисе - почему бы и нет. Двухметровый богатырь, на

спор поднимавший телегу с двумя седоками, он ни людским уважением, ни

девичьим вниманием никогда обделён не был и принимал всё, что решали

за него, как должное. Василиса - так что ж. Девка как девка, черна да

красива, а что тихая такая, то и хорошо. Пол-деревни, да родня из

соседних сёл вовсю пировали, а Ефим с Василисой сидели под иконами

обвенчанные, когда дверь вдруг распахнулась, и в избу вошёл пастух.

Рубаха и штаны были на нём чистые, в руке - охотничье ружьё. Под гул

хмельных голосов, пока ещё не все успели разглядеть гостя, он вскинул

руку и разрядил ружьё поверх голов туда, где сидел Ефим.



В едком дыму, наполнившем комнату, пастух развернулся и вышел, и никто

из ошарашенных гостей не попытался его задержать. Ефим сидел как и

прежде, не изменившись в лице. В его волосах, на плечах лежали

деревянные щепки, а в двух ладонях выше его головы, в бревенчатой

стене зияла глубокая выбоина - место, куда попал выстрел. Но когда

 гости пришли в себя и кто-то опрокинул стул, собираясь в погоню,

требуя дать топор или чего потяжелее, Ефим одним лишь окриком вернул

того на место. Тот дёрнулся, но быстро сник под его тяжёлым взглядом.

И люди сначала неловко, а потом всё охотнее снова стали пить и есть,

бурно обниматься и обсуждать каждый что-то своё. Уже никто старался не

 смотреть на молодых, и особенно на юную жену, которая, казалось, ушла

в тень, а то и сама стала тенью.



Пастуха живым больше никто и никогда не видел.



Надо сказать, что Ефим был хорошим мужем Василисе. За все годы он не

то что руку на неё не поднял - голоса не повысил. Взялся за ум и на

девок других не глядел, помогал и жалел, а в ребятишках души не чаял.

А Василисе горевать было некогда: немного времени прошло, как грянула

гражданская война, Ефима рекрутировали колчаковцы, и были месяцы

отчаяния, и набеги бандитов, и тревожное ожидание, пока муж не

вернулся домой - теперь уже героем-красноармейцем, активистом

солдатского восстания против белых офицеров. И строила с новыми силами

новую жизнь, и полюбила его, наверное, в конце концов.



 Не оставляла она и то, чему учила её бабушка. А люди, хотя верить в

такое уже было не то что неприлично, а нельзя, обращались всё равно -

 когда другое не помогало. Однажды привели к ней корову. Сунулась она

за чей-то забор, повернула голову, дёрнулась - и обломила один рог.

Ярко-красная кровь текла не останавливаясь, так что через пол-деревни

до самого дома Василисы по земле тянулась дорожка крупных бурых

капель. Василиса взяла нож, провела над раной, пошептала - и дальше не

фантазия чья-то, а память очевидца говорит: кровь на глазах

остановилась и стала покрываться коркой. Так спасла Василиса

кормилицу, а с ней, как знать, и семью. Правда, люди есть люди, и

когда хорошее забывалось, начинали охотно обсуждать: "Чегой-то у всех

ничего не растёт, а у Сидякиных прёт в два роста? Ишь, ворожит, на

соседей дурное наводит, чтобы завидовали!" А секрет тем временем был

прост: недовольные обычно спали сколько хотели, просыпались в десятом

часу и начинали носить на огороды воду и поливать по самой жаре. Тогда

 как Ефим с Василисой вставали сами и поднимали детей ещё до восхода,

когда растения принимали воду с особой благодарностью. Вот и всё

колдовство.



Между тем, как известно, всякая история имеет свой конец, даже если

люди почти забыли про её начало. То, что произошло дальше, рассказала

 мне моя бабушка - совсем юная девушка тогда. Перед Великой войной Ефим

был лесником, и в конце лета с детьми уходил на несколько дней далеко

 в чащу собирать кедровые шишки. И хотя леса были родные, иногда тропа

 заводила их в новые, незнакомые места. Так и наткнулись они однажды на

старый, почти засыпанный листвой и иголками человеческий скелет. Целым

остался только череп - его и заметила первой моя бабушка, закричав

сначала он удивления, потом от испуга. Часть костей лежала рядом;

другие, видимо, унесли звери и талая вода. Человек, которому

принадлежал скелет, умер давно.



Никто не знает и не узнает уже до самого страшного суда, кем он был,

этот неизвестный. Сибирская тайга коварна: любой может заблудиться и

остаться в ней навеки. Но бабушка почему-то всегда вспоминала эту

историю вместе с той, что по отрывкам знала из воспоминаний матери и

родственников, - про молодого пастуха, свадьбу и выстрел. И особо

уточняла, что отец велел детям рыть яму, а сам, вороша листья и землю,

бережно собрал все кости и косточки, сложил их с могилу и поставил на

холмик простой, из берёзовых веток, перевязанный бечевкой крест.


Жанна Степко, "О "Народном Кино""
Читать
Голосов: 33
Вручили календарик,

Спросили: «Хочешь снять?»

Уже готов сценарий.

И я давай мечтать…

Как режиссер на кресле

Командует: «Мотор!»

И как актер известный

Прыгает через костер.

Как летом идут съемки,

Снимают наш Алтай.

И, не жалея пленки,

Запечатляют край.

Снимают наши горы

И реки и леса.

Алтайские актеры в кадре-

Ну прямо чудеса!

Мечтала, представляла

Как будут фильм снимать.

И вот на сайт попала,

Где можно все узнать.

Здесь акции, кастинги, песни.

Рублями пополните счет.

Снимем Народное кино вместе

Про то, когда папоротник цветет.


Валерия Широкова, "Расстилалась дорожка лунная..."
Читать
Голосов: 25
Расстилалась дорожка лунная, тонки свет ложился на плечи.

Как обычно слегка безумная тень огней уходил в вечер.

Где-то там, далеко, за озером, сквозь туман молодых кустарников,

На Купалу прохладным вечером расцветал золотистый папоротник.

Словно камни блестят соцветия, ярким пламенем цвет взрывается.

Волшебство, что хранят столетия, в эту ночь снова посыпается.

Но не прост тот цветок магический, ведь в Сибирском лесу он прячется.

Отыскать его в этих зарослях каждый третий порой пытается.

Бьёт Катунь не щадя потоками, горы каменные поднимаются.

И старинных легенд волшебники всем им путь преградить пытаются.

Тот, кого не пугают трудности, и лишь тот, кто в мечту поверить смог,

Кто не ради богатства трудится, с тем цветком и любовь свою найдёт!


Сергей Шилов, "Прощаю"
Читать
Голосов: 12
      Женился Андрей Зырянов рано – через год после возвращения со службы на флоте в свое родное село с красивым названием Березы. Да и жену себе подобрал тоже молоденькую: Наталье Глазковой ко дню свадьбы едва исполнилось восемнадцать.

      Зажили молодые дружно и в достатке: Андрей, выросший в многодетной трудолюбивой семье, не чурался никакой работы ни в совхозе, ни дома, да и руки у него были если уж не «золотые», то, по крайней мере, «позолоченные». К тому же характер он имел, в общем-то, незлобивый, мог, правда, иногда вспылить, но быстро отходил, и, главное, в отличие от большинства мужиков-односельчан, не очень-то увлекался спиртным. Наталья же, также отличавшаяся покладистостью, оказалась очень хорошей хозяйкой: вкусно готовила, умела рукодельничать, а своей любовью к чистоте первое время даже немного раздражала мужа. Лишь одно обстоятельство сначала слегка, а потом все больше и больше омрачало жизнь молодых супругов: Наталья никак не могла забеременеть. Наконец, лет через пять после свадьбы она пошла по врачам, которые после многочисленных обследований и консультаций вынесли суровый приговор: детей у нее быть не может. Вернувшись из областной больницы, Наталья какое-то время скрывала эту новость от Андрея. На его прямые вопросы отвечала уклончиво: дескать, еще ничего не ясно – нужно обследоваться дополнительно. Она просто боялась, что, узнав правду, муж бросит ее: она видела, с какой доброй завистью смотрел он порой на семью своего брата Алексея, который, будучи всего двумя годами старше его, имел уже троих детей.

      Однако рано или поздно правда должна была открыться. И однажды открылась: Наталья, которая уже не в силах была носить в себе горе, разревевшись ночью на плече мужа, сказала ему о своем бесплодии.

      А наутро отправилась на другой конец села к местной блаженной – бабке Корытихе. У этой толстой неповоротливой старухи перебывали за последние три десятка лет едва ли не все березовские женщины. Впрочем, не только березовские, но и из окрестных деревень. Дело в том, что Агафья Корытова обладала удивительным даром утешать людей. Причем делала она это необычным, своеобразным способом. Внимательно выслушав пришедшего поделиться своим горем, Корытиха начинала вдруг причитать: «Ой, да что же теперь будет-то?! Да как же ты теперь эту беду исправишь-то?! Вот уж беда так беда!». Постепенно она так проникалась чужим несчастьем, так искренне сопереживала собеседнику, что принималась не на шутку плакать. И уже гостю приходилось утешать сердобольную старушку: «Да не переживай ты так, бабушка! Глядишь, еще и обойдется». И, удивительное дело, глядя на Корытиху, на ее душевные муки, человек начинал верить, что, действительно, не так уж и плохи его дела и все еще, даст Бог, образуется. И уходил успокоенным.

      Визит к Корытихе, длившийся часа четыре, сказался на Натальином настроении благотворно: впервые за последние недели она обрела некое подобие душевного спокойствия. А вечером не стала смотреть телевизор, а, удалившись в спальню, принялась читать Евангелие, подаренное старухой.

      Постоянные наведывания к Корытихе, чтение Евангелия и других церковных книг, которые давала Наталье блаженная, способствовали обращению молодой женщины к Богу. Каждый ее день начинался и заканчивался теперь молитвами, не проходило ни одного воскресенья или крупного православного праздника, чтобы не съездила она за тридцать километров в городскую церковь. Вера стала для Натальи той последней соломинкой, за которую она, подобно утопающей, ухватилась изо всех своих сил.

      Поначалу Андрей относился к Натальиной вере с иронией, а иногда и с раздражением: она частенько доставляла ему бытовые неудобства. На уговоры жены хоть изредка ездить с ней на богослужения, реагировал по-разному – то посмеивался, то сердился. Однако терпение и мудрость женщины постепенно делали свое дело: он совсем прекратил сквернословить – даже в сугубо мужских компаниях или будучи не в духе, еще реже стал выпивать, почти не ворчал по поводу постной пищи, подаваемой Натальей на стол по средам и пятницам, и даже с интересом читал иногда статьи и заметки в православных газетах и календарях, ненавязчиво рекомендованные ему женой. Наконец настал день, когда на очередное робкое предложение жены побывать с ней в храме, Андрей, пряча за кривой улыбкой смущение, ответил:

      – Что ж, давай съездим… Давно в церкви не был… Красиво там…

      В храм Андрей зашел, не перекрестившись, и сразу же, словно стыдясь Натальи, отошел от нее. Пока та обходила иконы, сосредоточенно крестясь и прикладываясь к ним, он всем своим видом демонстрировал праздное любопытство: прохаживался, заложив руки за спину, и рассматривал убранство церкви. А с началом службы Наталья и вовсе потеряла его из вида…

      Всю обратную дорогу Андрей молча смотрел в окно автобуса, а вернувшись домой, так же молча пообедал и до позднего вечера ушел на рыбалку. Зато, проснувшись среди ночи и заглянув в летнюю кухню, Наталья застала мужа за чтением. Увидев жену, он смутился, захлопнул книгу и прикрыл ее широкой ладонью. В глазах его блестели слезы. Наталья сделала рукой успокаивающий жест: «Читай, читай!», тихонько притворила дверь и поспешила в дом. Там она зажгла свет и подошла к полочке, где хранились «церковные», как называл их Андрей, книги: Евангелия в мягкой обложке, подаренного ей два года назад Корытихой, на месте не оказалось…

      Наутро Андрей пошел в контору и, несмотря на самый разгар лета, когда дорога каждая пара рабочих рук, выпросил у директора недельный отпуск. Трое суток подряд почти не выходил он из сарая, где у него была оборудована столярная и слесарная мастерская, – даже ночевал там на топчане, на котором любил иногда отдохнуть во время перерывов в работе. Впрочем, он мало спал в эти дни: или читал Евангелие, или просто сидел, опершись высоким лбом на крепкие мужицкие руки и о чем-то размышляя. И почти не ел, хотя и бросил, как отрезал, курить.

      Тактичная Наталья все эти дни не беспокоила мужа: она понимала, что в душе его творится что-то великое, от чего, может быть, зависит вся его, да и ее тоже, дальнейшая судьба.

      Из добровольного затвора Андрей вышел на четвертый день, под вечер. Вышел улыбающимся и просветленным.

      – Я все понял, Натальюшка, – сказал он жене. – Кажется, понял… Нет, наверно, не все, но многое…Не мог простой человек, смертный человек, такое придумать. Он и вправду Сын Божий… И Он – есть!.. Ведь понимаешь, как Он в человека-то поверил! Ему дьявол говорит: преврати камни в хлебы, и все в Тебя поверят, все за Тобой пойдут! А Он, вишь, что ответил: не хлебом единым жить будет человек. Выходит, Он верит, что не скоты мы, которым лишь бы брюхо набить, что душа-то для человека поважнее тела будет…

      Весь вечер Андрей говорил, не переставая, делясь с женой тем, что почерпнул он для себя из великой книги. Наталья с возрастающей радостью слушала его, удивляясь, как быстро понял он то, до чего она доходила неделями и месяцами, да и то лишь слушая проповеди священников, беседуя со старыми или начитанными единоверцами, читая творения отцов Церкви и православные газеты.

     

 

      С тех пор Андрей стал одним из наиболее ревностных прихожан городской церкви и слушателей воскресной школы. Более того, начал петь в церковном хоре: неожиданно – как для него самого, так и для окружающих – у него обнаружились тонкий музыкальный слух и красивый бархатистый голос. А года через три церковное начальство, заметив усердие степенного мирянина, направило его в духовное училище.

      Учение давалось Андрею тяжело, особенно древнегреческий, латинский и немецкий языки. С детства привыкший лишь к физическому труду, живший всю свою сознательную жизнь не столько логическими рассуждениями, сколько инстинктивной мужицкой смекалкой, он никак не мог привыкнуть мыслить не какими-то конкретными, а абстрактными категориями. И только врожденная крестьянская усидчивость и глубокая, не знающая никаких сомнений вера в Бога, помогли ему окончить училище. К тому времени в его родном селе открыли приход и передали верующим здание старой церкви, служившее в течение шести десятилетий в качестве пожарной вышки. И было вполне естественным, что именно сюда был направлен служить иерей Андрей Зырянов

      Вернувшись в Березы, отец Андрей сразу же заметил, как изменилось отношение к нему со стороны земляков. Старушки выказывали новоиспеченному священнику неподдельное почтение, что поначалу очень смущало того: первое время он сильно краснел, когда, например, дряхлая соседка, отстегавшая его лет тридцать назад за какой-то проступок крапивой, ловила после благословения его руку, чтобы поцеловать ее. Молодежь смотрела на него равнодушно или с долей некоего любопытства, зато ровесники, бывшие товарищи по детским играм и проказам, друзья юности, в большинстве своем – с плохо скрываемой насмешкой, неприязнью, а то и с каким-то непонятным ему озлоблением. Вот, дескать, Андрюшка-то Зырянов, был такой же, как все мы – в детстве по чужим садам-огородам лазил, из рогатки стрелял, дрался, в совхозной бане за бабами подсматривал, в юности анекдоты непристойные слушал и сам рассказывал, выпить был не прочь, – а сейчас, смотри-ка, святым стал. Более того, некоторые мужики, будучи в крепком подпитии, высказывали все это отцу Андрею прямо в глаза – высказывали зло, яростно, сопровождая свои слова отборной руганью. Священник же в таких случаях лишь беззащитно улыбался и отвечал на брань увещеваниями, что, к удивлению свидетелей таких сцен, действовало на буянов отрезвляюще: они вдруг сбавляли тон, выкрикивали ругательства все реже и реже, и, наконец, процедив сквозь зубы презрительное: «У-у, святой!», замолкали. Постепенно среди неверующей части сельчан за ним так и закрепилось это, иронично звучащее из их уст, прозвище – Святой. Отец Андрей знал об этом, но не сердился на земляков, хотя, конечно же, святым себя не считал…

      Через несколько месяцев после рукоположения дом отца Андрея посетила уже и не чаянная им радость: Наталья, на тринадцатом году брака, забеременела. Муж, узнав об этом, на радостях подхватил ее на руки и, вопреки своему, казалось бы, солидному положению, закружился с ней по комнате в каком-то подобии вальса.     

      Ходила и рожала Наталья тяжело, поистине в муках: сын появился на свет слабеньким, да и то при помощи кесарева сечения. И, как сказали врачи, рожать она больше никогда не сможет. Понятно, что родители любили своего столь долгожданного, буквально вымоленного у Бога, Мишеньку, как говорится, без памяти. И любили все больше и больше по мере того, как он подрастал, хотя, казалось, и любить-то было уж больше некуда.

      Рос Миша тихим, молчаливым мальчиком, не любившим шумные озорные игры и забавы. И чем старше он становился, тем больше сторонился сверстников. Во многом это было связано с их к нему отношением. Они, хотя и были в подавляющем большинстве своем крещены и носили крестики, принадлежали чаще всего к семьям, не отличавшимся не то что набожностью, но и просто подлинной верой в Бога. И ношение крестиков, и нерегулярные, почти случайные посещения храма были в таких семьях лишь своеобразной данью моде. Поэтому как родители, так и дети относились к священнику без должного почтения, не говоря уже об его отпрыске. Сначала ребятишки называли Мишу просто поповым сыном, а потом за ним прочно закрепилось прозвище Монах. Закрепилось с легкой руки его родного дядьки Алексея. Тот, любивший племянника едва ли не больше родных детей, часто в шутку говорил отцу Андрею, глядя на задумчивого, с ясными, голубыми, как у матери, глазами, Мишу:

      – Ой, Андрюха, попомнишь мои слова: не дождешься ты от своего Мишки внуков. Будет он у тебя монахом. Смотри, он и сейчас-то уже как монашек маленький живет.

      И действительно, чем сильнее отдалялся Миша от ровесников, тем ближе, – конечно же, благодаря родителям, – становился он к Богу. Уже к пяти годам он на слух выучил «Отче наш», «Богородица Дево, радуйся», «Царю Небесный», Символ веры, а немного погодя полюбил, уединившись, подолгу повторять про себя эти молитвы. И даже, бывало, на людях, забывшись, вдруг отрешенно замирал, и губы его начинали шептать чуть слышно: «Отче наш! Иже еси на небесех…» Богомольные старушки, глядя на скромного, вежливого и приветливого мальчика, частенько говаривали: «Вот заступник-то наш перед Богом растет, вот молитвенник-то!» И щедро одаривали его конфетами и печеньем, которыми он непременно норовил поделиться с родителями и другими детьми.

      Пожалуй, единственным Мишиным другом стал его двоюродный брат Павел, сын Алексея Зырянова. Будучи старше тремя годами, он относился к Мише со смесью покровительства и снисхождения, за которыми, однако, нетрудно было разглядеть искреннюю любовь и привязанность. Не проходило и дня, чтобы братья не проводили вместе нескольких часов, в течение которых никто не мог назвать Мишу Монахом, не отведав тут же, – несмотря на протесты и увещевания самого обиженного, – крепких Пашкиных кулаков.  

      В тот злополучный субботний день восьмилетний Миша долго возился в палисаднике перед домом, сначала прокладывая вдоль завалинки, под густыми кустами черноплодной рябины, дорогу для своего игрушечного самосвала, а потом перевозя в его кузове землю. Ближе к вечеру пришел Павел и позвал его на рыбалку. Ребятишки отпросились у матушки Натальи, запаслись двумя ломтями ржаного хлеба и ушли.

      Речка, на которую отправились дети, была, как говорится, воробью по колено, поэтому Наталья, ревниво относившаяся ко всему, что касалось здоровья и благополучия сына, отпускала его туда без какой-либо опаски. Тем более с Павлом. Знала бы она тогда, чем кончится эта рыбалка!..

     

      Уже темнело, когда родители, закончив дела по хозяйству, хватились, что Миши до сих пор нет дома. Отец Андрей, выждав еще какое-то время и проворчав: «Ох, и задам же я ему сейчас!», отправился к брату: он посчитал, что сын прямо с реки зашел в гости к дядьке.

      Подходя к дому Алексея, отец Андрей еще издали увидел стайку ребятишек, с криками гонявшихся друг за другом. Среди них он как будто разглядел и белесую головку сына. Уже подбирая про себя слова, которыми он собирался сейчас же отчитать того, священник подошел ближе и понял, что принял за Мишу чужого мальчика.

      – Паша! – окликнул он племянника, не доходя метров двадцати до детей. – А Миша где, не у вас?

      – А он на речке остался, – на какую-то секунду отвлекся от игры племянник и, тут же забыв про дядьку, вновь пустился догонять кого-то.

– Постой-постой! Как на речке? – отца Андрея охватило легкое беспокойство.  

     Павел вновь прекратил игру. На лице его читалось явное недовольство тем, что его отрывают от забавы.

      – Ну так, на речке, – повторил он. – Я домой пошел, а он сказал, что еще немного порыбачит.

      – Да как же ты мог там его одного?!.. – начал было отец Андрей, но не договорил – махнул рукой, развернулся и пошел обратно, надеясь, что к его возвращению сын уже тоже будет дома.  

      Миши, однако, дома не оказалось, и священник, забеспокоившийся уже не на шутку, отправился к реке, до которой было около двух километров.

      Когда отец Андрей подошел к тому месту, где обычно купались и рыбачили местные ребятишки, уже стемнело. Он долго звал Мишу, время от времени замолкая и прислушиваясь в надежде уловить отклик, ходил, всматриваясь в темноту, вдоль берега, но все его усилия были тщетны. Миша пропал, и отцу Андрею ничего не оставалось делать, кроме как вернуться в село и поднять на его поиски людей…

     Мишу, – вернее то, что еще вчера было Мишей, нашли рано утром. Нашли, как и предполагали, в реке, но намного выше того места, где они накануне рыбачили с Павлом. И все его тщедушное тельце – покрытое ранами, ссадинами и синяками – говорило о том, что он не утонул, а оказался в воде уже убитым или находясь при смерти.

      Отец Андрей, еще не добегая до того места, откуда доносилось протяжное «Нашли-и!», услышал оттуда же какой-то рев - как будто ревел смертельно раненый зверь. Вслушиваясь в этот страшный, то прерывающийся, то вновь возникающий, звук и непроизвольно пытаясь понять, кто его издает, он вдруг почувствовал, как некое подобие судороги на мгновение свело кожу на его голове, а по спине пробежала легкая дрожь.

      Предчувствуя непоправимое и едва шагая на слабеющих от этого предчувствия ногах, отец Андрей медленно приблизился к десятку-другому односельчан, столпившихся на пологом песчаном берегу. Мужики, завидев его, молча и потупив взоры, расступились. В центре толпы, прижимая к груди труп племянника, сидел Алексей Зырянов. Время от времени этот здоровый сорокапятилетний мужик высоко задирал нечесаную кучерявую голову – так, что выступали на шее жилы и плохо выбритый кадык, – и принимался выть. Провыв несколько секунд, он вдруг резко ронял голову на грудь и, скрипя зубами и качаясь, как пьяный, вперед и назад, вполголоса грозил кому-то: «Убью, с-суку!» И столько страдания и бессильной ненависти было в этих словах, что никто из окружавших Алексея людей не смел ни успокаивать его, ни выражать ему хоть какое-то сочувствие.

      Алексей очень любил детей. У него самого их было уже пятеро, и, кроме того, он с нетерпением ждал сейчас внука, которого вот-вот должна была подарить ему старшая дочь. К тому же, Алексей прекрасно помнил, как страдали без ребенка Андрей и Наталья Зыряновы, как заслуживали они его у Бога, как ждали, как берегли и лелеяли! И вот теперь их долгожданный ненаглядный Мишенька лежал бездыханным в его объятиях. Светловолосая детская головка, нежно поддерживаемая дядькиной пятерней, безжизненно запрокидывалась на спину, а неестественно подвернутая правая рука болталась в такт покачиваниям Алексея и загребала посиневшими пальцами холодный сероватый песок.

      Отец Андрей прошел по живому коридору, образованному односельчанами, и опустился перед мертвым сыном на колени. Медленно, словно боясь обжечься, протянул руку, слегка коснулся холодного Мишиного лба и тут же отдернул ее. Потом вдруг прижал ладони к своим щекам, а пальцами – так сильно, что они побелели, – принялся давить на виски.

      Мужики молчали. Большинство из них сами были отцами, а кое-кто успел уже похоронить сына или дочь, и потому они вполне понимали, каково сейчас было сельскому священнику. И все же сквозь застилавшие глаза слезы отец Андрей заметил, что некоторые из них посматривали на него не только с сочувствием, но и с каким-то нездоровым любопытством. Он как будто читал в их взглядах немой вопрос: «Вот ты всегда твердишь нам о терпении, о любви, о том, что на все воля Божья, а как ты теперь запоешь?»…      

      Наталья, всю ночь простоявшая на коленях перед иконой Богоматери, уже по одному виду бледного и дрожащего словно в ознобе отца Андрея, по первой его фразе «Бог дал – Бог взял…» поняла, что сына уже нет в живых. И запричитала, заголосила – как испокон века причитали и голосили на Руси бабы по дорогим их сердцу покойникам:

      – И-и-ы, да род-нень-кий ты мо-ой!.. Да не вымо-ли-ла я тебя-а у Заступницы у нашей у Бо-го-ро-ди-цы-ы-ы! Да закрыли-ся-а твои ясныи-и гла-зынь-ки-и-и!.. О-ох! Да за-чем же я тебя на эту речку-то отпус-ти-ла-а-а?!.. И-и-и-ы-ы!..

      Она повалилась на заправленную кровать и, зарывшись лицом в белое накрахмаленное покрывало, продолжала кричать что-то невнятное, неразборчивое. А отец Андрей, встав возле нее на колени, лишь молча гладил ее трясущейся рукой по голове…

      Весть о гибели сына священника разнеслась по селу в мгновение ока, и не прошло и часа после возвращения отца Андрея с речки, как к его дому потянулись прихожане. Они любили и уважали своего пастыря – любили и уважали не только за сан, но и за простоту, скромность, за то, что любил и уважал их он сам. И сейчас многие из них пришли, чтобы разделить с ним его горе. Впрочем, его горе было и их горем: ведь и сами они лишились того, кого искренне считали своим заступником перед Богом.   

      Непонятно, каким образом, но о случившемся в Березах узнал и благочинный, и уже в восьмом часу утра его машина остановилась у дома отца Андрея. Верующие, толпившиеся во дворе, поспешили под его благословение, но он, торопливо крестя их и почти не давая для поцелуев руки, быстро прошел в дом, где молча обнял и облобызал сначала отца Андрея, а потом – поникшую и рыдающую, ни на что не реагирующую Наталью.

      Было воскресенье, через час должна была начаться литургия, и благочинный предложил отслужить ее вместо отца Андрея. Однако тот, услышав такое предложение, недоуменно воззрился на начальника: ему и в голову не приходило, что кто-то другой может стоять – пусть даже в столь тяжелый, столь горький для него день – на его месте в храме. Ведь это его приход, его паства, и он видит, как тяжело переживают вместе с ним братья и сестры страшную потерю! Нет, он должен быть вместе с ними, и только он должен служить сегодня в храме!

      И отец Андрей вышел на крылечко, перед которым толпились люди, улыбнулся – невесело, виновато, словно извиняясь за то великое горе, что собрало их здесь, и сказал негромко и просто:

– Ну что ж, православные, пора в храм.

      И первым пошел со двора, увлекая за собой нестройную, всхлипывающую толпу…

      

      Гибель Миши вызвало в селе множество догадок и слухов. Поговаривали даже о ритуальном характере убийства: дескать, не обошлось здесь без сатанистов, специально выбравших в качестве жертвы сына священнослужителя. Однако, когда вскрытие показало, что не побои и порезы стали причиной его смерти, что ребенок был все-таки утоплен, слухи эти немного поутихли. Впрочем, родители не очень-то вникали в подробности смерти сына: они казались им не столь уж и важными на фоне самого главного факта – самой его смерти. И лишь Алексей Зырянов, по-прежнему грозивший неведомому убийце самыми страшными карами, с каким-то болезненным любопытством интересовался деталями трагедии.

      Наталья, проревевшая в голос первые несколько часов после получения страшного известия, потом внешне выглядела спокойной. Она не закричала даже тогда, когда маленького покойника доставили домой. Всю ночь просидела она, навалившись грудью на край гроба, не отрывая глаз от сына и поглаживая его. И лишь изредка – нет, не плакала, не причитала, не голосила, – а как-то скулила, склонив набок наглухо повязанную черным платком голову.

      Зато на кладбище, когда мужики начали приколачивать крышку гроба, Наталья, словно обезумев, рванулась вдруг к ним и попыталась отобрать молоток. Отец Андрей, стараясь не причинить ей физической боли, крепко обхватил жену со спины и прижал ее руки к груди.

      – Не надо, Натальюшка, не надо, родная, – зашептал он ей на ухо. – Ничем уж не поможешь, видно, так Богу угодно.

      – Богу?! – вдруг громко и яростно переспросила Наталья, прекратив вырываться из объятий мужа и как-то сразу, резко обмякнув. – А есть ли Он, Бог-то?

      Отец Андрей на мгновение растерялся. Как, женщина, благодаря которой он уверовал в Бога, благодаря которой он, собственно, и стал служить Ему, усомнилась?! Уж не ослышался ли он?! А может быть, она просто повредилась рассудком?! Отец Андрей резко повернул жену лицом к себе и внимательно посмотрел ей в глаза. Нет, взгляд ее не был безумным. Но столько горя было в этих голубых, так любимых им глазах, столько смертной тоски, что отец Андрей, хотевший уж было отчитать жену, не сказал ни слова. Он лишь крепко прижал ее голову к своей груди. «Слаб человек, слаб!» – мысленно повторял он, ласково поглаживая Наталью по голове и по плечам и уже прощая ей эту человеческую слабость…

     

      Гнетущая тишина поселилась в доме Зыряновых после похорон Миши. Но если отец Андрей хоть ненадолго забывал о своей потере во время богослужений или в хлопотах по восстановлению храма, то Наталья, по большей части пребывавшая дома, страдала, казалось, даже во сне. Супруги теперь почти не разговаривали друг с другом. Правда, время от времени отец Андрей, пытаясь хоть как-то отвлечь жену от мрачных мыслей и горьких переживаний, начинал, как прежде, делиться с ней своими заботами или наблюдениями, советоваться по поводу домашних дел, однако она либо слушала молча, либо отвечала коротко и односложно. А то и вовсе замолкала, погрузившись в свои думы. Она словно перестала замечать мужа после смерти сына. И лишь однажды, застав мужа в коровнике, когда он беззвучно плакал, обхватив черенок вил руками и опершись на них лбом, Наталья примяла ладонью копну его густых волос и сказала:

– Совсем ты у меня седой стал, батюшка.

       А между тем следствие по делу об убийстве Миши, с самого начала отнесенное местными сыщиками к разряду «висячих», к осени практически заглохло: неведомый мучитель не оставил на месте преступления никаких следов. И ни приезд следователя областной прокуратуры, ни постоянные письменные жалобы Алексея Зырянова на нерасторопность следствия не помогли внести в него какую-либо ясность.

      В сентябре отец Андрей возобновил занятия в воскресной школе – одно из любимых своих занятий. Ему нравилось в простой, доступной форме нести людям слово Божье: пересказывая и комментируя перед слушателями воскресной школы библейские сюжеты или просто неторопливо беседуя с кем-либо из прихожан, отец Андрей чувствовал себя настоящим проповедником.

      Как уже было сказано, молодежь относилась к березовскому священнику равнодушно или с любопытством. К счастью, любопытство это очень часто оказывалось не праздным: многие парни и девчата, лишенные, в отличие от их родителей, даже ложных идеалов, инстинктивно искали их, стремясь вытеснить ту пустоту, что заполняла по мере взросления их души. Именно этой жаждой идеала объяснял отец Андрей тот факт, что верующих среди молодежи было намного больше, чем среди людей среднего возраста, чье становление пришлось на годы расцвета богоборческого режима. И он не удивился, увидев на первом в наступившем учебном году занятии в воскресной школе несколько новых молодых лиц. Приятное удивление священника вызвало другое: то, что среди прочих здесь оказался Володька Михеев.  

      Об этом человеке стоило бы сказать особо. Он был сыном местной помешанной Лиды Михеевой. Прижитый ей неизвестно от кого (поговаривали, правда, что отцом его был цыган из табора, два десятка лет назад останавливавшегося в Березах), Володька с детства рос как придорожная трава – без родительской любви и ласки, без должной опеки. Лида, лишенная даже подобия материнского инстинкта, жила собиранием пустых бутылок и поденной работой у людей и практически не заботилась о сыне. Добрые люди одевали и обували его в обноски, остававшиеся от их взрослевших детей, они же и подкармливали мальчишку.

      С самого раннего детства Володька был изгоем среди сверстников: те не принимали его в свои компании, дразнили. Били, правда, редко, но и этому причиной была не жалость, а, скорее, брезгливость, которую внушал он им. И кличка у него была соответствующая – Вшивый. Унижаемый и презираемый всеми, Володька мстил этому миру по-своему: разорял птичьи гнезда, издевался над животными, а став подростком, пристрастился к воровству – крал чаще всего по мелочи, как говорится, если уж что-то совсем плохо лежало.

      Кончились Володькины похождения печально: в конце концов, он попал под суд и последние четыре года провел в колонии для несовершеннолетних, где, как рассказывали, ему тоже пришлось несладко. Но, судя по всему, заключение подействовало на него благотворно. Во всяком случае, вернувшись в Березы, вел он себя тихо, в воровстве замечен не был и даже устроился грузчиком в местный райпотребсоюз. Жил же, как и до отсидки, с матерью в старенькой избе-пятистенке, которую, однако, собственными руками привел в более или менее пристойный вид.

      Все это отец Андрей знал, и потому, увидев Володьку в воскресной школе, невольно вспомнил слова Христа о том, что не здоровые имеют нужду во враче, но больные, и испытал тихую радость.

       С первой же минуты урока священник почувствовал: что-то мешает ему говорить. Он долго не мог понять, что именно, пока не поймал на себе пристальный взгляд. И взгляд этот принадлежал Володьке, присутствию которого он только что порадовался. Отцу Андрею показалось, что тот ждет каких-то уточнений, и он, прервавшись, спросил: «Вам что-то непонятно?» Однако Михеев отрицательно мотнул головой, продолжая тем не менее внимательно смотреть прямо в глаза священнику.

      С тех самых пор, как уверовал в Бога, отец Андрей стал понимать фразу «смотреть людям в глаза с чистой совестью» слишком буквально. А поскольку совесть его была действительно чиста, то и смутить его взором было невозможно. Но сейчас он почему-то почувствовал себя неуютно: была в Володькином взгляде какая-то едва уловимая насмешка, даже издевка… 

      В следующий раз отец Андрей увидел Володьку в храме, на воскресной литургии. И опять тот смотрел на него тем же странным насмешливым взглядом. И опять иерей почувствовал неловкость, и чувствовал ее на протяжении всей службы. Он даже несколько раз сбился, произнося заученные наизусть священные тексты. И даже проповедь, столь им любимая, в тот день ему не удалась.

      Володька не пропускал ни одного занятия в воскресной школе, хотя и не проявлял на них никакой активности. Но взгляд, которым смотрел он на священника, оставался прежним – насмешливо-загадочным. И как ни старался отец Андрей не обращать внимания на этот взгляд, как ни пытался забыть о нем, все равно почти физически ощущал его и потому непривычно для себя и других сутулился и ежился, становясь как будто меньше ростом.

      Отец Андрей чувствовал, что странное поведение Михеева имеет под собой какую-то причину, но не мог, как ни силился, понять, какую именно. Чувствовал он и то, что рано или поздно эта нелепая ситуация должна разрешиться. И настал день, когда она действительно разрешилась. Причем разрешилась, как он и предполагал, каким-то диким и очень неприятным для него образом…

      

      К исповеди Володька Михеев пошел последним, когда другие прихожане, получившие отпущение грехов, уже ожидали причастия. Отец Андрей при его приближении замер в тревожном ожидании: «Что будет?!», однако продолжал сохранять видимость спокойствия и солидности.

      Начал Володька неожиданно. Вместо того чтобы рассказывать о своих нераскаянных грехах, он вдруг спросил у отца Андрея:

      – Батюшка, помните, вы однажды на записку с вопросом отвечали?

      Отец Андрей, практиковавший на занятиях в воскресной школе ответы на вопросы, поданные слушателями в записках, попросил уточнить:

      – Какую именно, с каким вопросом?

      – А о том, известны ли вам случаи разглашения священниками тайны исповеди, – напомнил Володька.

      Отец Андрей помнил такую записку, помнил и свой отрицательный ответ на нее, и потому кивнул утвердительно.

      – Так вот, эту записку написал я, – продолжал Михеев.

      – Ну и что? – священник был совершенно сбит с толку столь необычным началом исповеди.

      – А если я вам сейчас открою ужа-асную тайну, – Володькино лицо исказила нарочито-угрюмая гримаса, – вы ее никому не расскажите?

      «Издевается он надо мной, что ли?», – подумал отец Андрей, а вслух, невольно принимая предложенные Михеевым правила игры, ответил:

      – Конечно, нет!

      Володька криво улыбнулся и в течение нескольких секунд разглядывал священника испытывающим взглядом. А потом вдруг спросил откровенно вызывающим тоном, перейдя на «ты»:

      – Значит, не заложишь… – он на мгновение смолк и совсем уже по-хамски закончил, – поп?

      Смертная тоска овладела вдруг отцом Андреем. Он видел, что юнец, годящийся ему в сыновья, просто-напросто издевается над ним, выматывая ему душу. Конечно, он мог бы сейчас строго отчитать своего мучителя, выпроводить его из храма, но не решался сделать этого, понимая, что неспроста тот затеял этот, одному ему понятный пока, разговор. И он тихо и обреченно ответил:

      – Нет, не заложу.

      – Тогда слушай, – Михеев облизнул сухие губы и приблизил свое лицо вплотную к лицу священника. – Это ведь я… Я твоего…

      Отец Андрей похолодел: он уже знал, что скажет ему Володька. А тот, наслаждаясь произведенным впечатлением, закончил шепотом:

      – …твоего сыночка-то замочил.

      В первое мгновение отец Андрей не поверил признанию. Не поверил, хотя и заранее угадал, что скажет ему Михеев. И потому, словно потеряв представление о времени и месте, забыв о внешней форме исповеди, глядя широко раскрытыми глазами прямо в глаза преступнику, выдохнул еле слышно:

– Врешь!.. Врешь ведь!..

      И тут же отца Андрея осенило: конечно, исповедующийся лжет сознательно. Он просто хочет сделать ему больно. Но за что?! Чем он провинился перед этим несчастным? Разве не он, не отец Андрей, раза два или три прекращал безобразные сцены, когда Михеева, тогда еще мальчишку, травили сверстники? Разве не он, проходя мимо сопливого Володьки, улучал момент, чтобы погладить его по голове, сунуть ему конфету или булочку? Разве не он старался ободрить маленького изгоя, когда на того ополчался, казалось, весь белый свет? Так за что же теперь Володька так жестоко мстит ему? Зачем? И священник так и спросил:   

      – Зачем?! Зачем на себя наговариваешь? Рану мою побередить хочешь?.. 

      – Наговариваю, говоришь? – с Володькиного лица не сходила кривая злобная улыбка. – А вот это ты видел?

      С этими словами Михеев запустил руку в карман брюк, вытянул оттуда за шнурок нагрудный крестик и отдал его собеседнику:

 – Узнаешь?

      О, этот крестик отец Андрей узнал бы из тысячи других! Потому что это был крестик его Миши – не современный алюминиевый или пластмассовый, с колечком, сделанным из какого-то желтоватого металла или сплава, а старинный, серебряный, венчавшийся небольшой шишечкой с отверстием для шнурка. Этот крестик был своего рода реликвией рода Зыряновых: с ним прошел всю германскую войну еще дед отца Андрея. Миша носил его, не снимая, но мертвым был найден без него. И теперь, увидев этот крестик, отец Андрей уже не сомневался, что перед ним – убийца его сына.

      Мгновенно кровь бросилась в голову священника, а сердце затрепетало в самом горле. Правая рука его сжала наперсный крест с такой силой, что побелели пальцы. Помутившийся разум искал выход из этой, какой-то нереальной, напоминающей кошмарный сон, ситуации. Ударить изверга так, чтобы рухнул он замертво?.. Но чем он тогда будет отличаться от Михеева? А как же Христова заповедь о любви к врагам?.. Уйти, убежать – куда угодно, куда глаза глядят, лишь бы прекратилась эта ужасная, нескончаемая пытка?.. Но вправе ли он покинуть свой пост – пост, на который поставил его Сам Господь?..

       Отец Андрей, сгорбившись как старик, уткнулся лицом в ладони.

      Первым после долгого тягостного молчания заговорил Михеев.

      – Ну что, батюшка, отпускаете вы мне этот грех? – с деланным смирением спросил он.

      – Нет, не отпускаю, – отняв от лица ладони, но не поднимая взора, тихо молвил священник.

      – Почему же? – продолжал издеваться убийца. – Спаситель наш велел прощать грешников.                   

      – Неискренне каешься, – пояснил отец Андрей.

      – Ну хорошо, батюшка, как священник вы меня простить не можете, – подвел итог Володька. – Ну а как человек человека, как христианин христианина, вы меня прощаете?

      Отец Андрей поднял глаза и увидел то, чего никак не ожидал увидеть: Михеев с нетерпением ждал ответа. Ждал так, как будто от этого ответа зависела его жизнь. Он даже подался вперед и вытянул шею, боясь проронить хоть слово.

      Отец Андрей любил людей. Любил так же, как любил Бога. И любовь эта далась ему нелегко. Он помнил, как долго, даже уже уверовав, не чувствовал он этого чувства ни к Богу, ни к людям. По отношению к Богу он чувствовал тогда благодарность и, если уместно здесь это слово, уважение. Было, конечно же, и немало людей, которых он горячо и нежно любил, к которым был привязан. Но сказать, что он любил всех и каждого без исключения, в первое время по его обращению к Богу было нельзя. Любовь и к Богу, и ко всем людям пришла к нему одновременно и неожиданно. Случилось это после очередного причащения. Выйдя в тот раз из храма, он вдруг впервые ощутил это великое чувство – чувство беспредельной любви к Богу и к каждому встречному человеку. И с тех пор оно не покидало его, наполняя никогда прежде не испытываемым счастьем.

      Но сейчас отец Андрей, заглянув в свою душу, не обнаружил в ней любви к Михееву. И разум его огорчился от такой страшной потери. Но в тот же миг священник понял, что вместо любви к Володьке прорастает в его душе другое, пусть менее возвышенное, но все же благородное чувство, – жалость. Ему вдруг стало жалко этого несчастного человека – великого грешника, пусть даже отнявшего едва ли не самое дорогое из того, что было у него в жизни. И он, продолжая смотреть прямо в Володькины глаза, тихо ответил:

      – Прощаю!

      Однако Михеев не унимался. Вновь став циничным и нахальным, он вкрадчиво продолжил притворно-недоуменным тоном:  

      – Как же так, батюшка: мучил-то я вашего Мишеньку, а прощаете меня вы? Разве вас я истязал?.. Вот если бы Миша меня простил, я бы еще это понял, а вот вы…

      Володька замолк, вопросительно глядя на священника. А отец Андрей, не зная, чем ответить на очередной выпад, и по-прежнему жалостливо глядя на него, повторил:

      – Прощаю!

      Убийца молчал. А священник продолжил:

      – Несчастный ты человек! Ты ведь не только сына моего погубил, ты ведь и душу свою бессмертную погубил. Навеки, наверное, погубил.

     Он на мгновение умолк, глотая подкативший к горлу ком, и закончил:

     – Жалко мне тебя, дурачка!

     И тут Володьку словно прорвало. Не обращая внимания на прихожан, давно уже украдкой поглядывавших в их сторону, он громко и озлобленно крикнул:

      – Не жалейте меня!.. Не смейте меня жалеть! Слышишь, ты, Святой, не смей!..

      Сорвавшись с места и обхватив голову руками, он стремглав рванулся из храма. И уже у самых дверей его догнал громкий голос отца Андрея:

      – Прощаю!..

 

г.Барнаул                                                                        осень 2000 – 29 июня 2001 г.


Цайтлер Дарья, "Знаешь?"
Читать
Голосов: 6
 Раннее утро+ В комнате пусто+

Мысли вразброд+ И шумит в голове.

Знаешь, я думала, что будет грустно,

Когда вновь увижу тебя я во сне.

 

На улице дождь+Снова осень настала+

Серое небо+ Желтеет трава+

Знаешь, а я поняла, что мне мало

Тех прежних минут, когда рядом была.

 

Кофе горячий+ Ожоги на пальцах

От кружки стеклянной+ Звенит тишина+

Знаешь, судьба вышивала на пяльцах

То, что она нам двоим отдала.

 

Сонное солнце и+ серое небо+

За окнами - люди, зонты и ветра.

Знаешь, а я не хочу больше лета,

 Я не хочу возвращаться туда.

 

Осень и ты+ Для меня - только вместе.

Иначе, я просто растаю в дожде.

А знаешь+ теперь я совсем не жду вести,

Что листья несут, говоря о тебе.

Юлия Копыч, "Между небом и землей"
Читать
Голосов: 4
                                                         То, что человек задумал и во что

он верит, он в состоянии достичь!

(Н. Хилл).

                                                                                                           

Нежась в лучах заходящего солнца, которое играло последними бликами, Белуха была ослепительно красива. Она звала, манила своим чарующим великолепием, и не было сил удержаться от вожделения подняться на ее вершину…

Обладая притягательной силой и своенравным характером, двуглавая Белуха издавна привлекала внимание путешественников со всех уголков мира. Но лишь в 1914 году братьям Троновым удалось совершить первовосхождение на Белуху восточную – высочайшую вершину алтайских гор и всей великой Сибири. Высота составляет 4506 метров.

Наше восхождение было запланировано с севера через ледник Сапожникова, но подняться на вершину мы должны были с южной стороны. Группа из 14 человек начала движение с северной стороны по Аккемскому леднику. Впереди виднелась наша главная цель – белоснежная красавица Белуха:

Ты идешь по кромке ледника,

                                               взгляд, не отрывая от вершины.

Горы спят, вдыхая облака,

выдыхая снежные лавины…

Альпинистские маршруты делятся на 11 категорий от 1б до 6б.  Мы решили пройти маршрут по категории 3а, по так называемой классике.

         Первая стоянка предполагалась на «Томских стоянках», у подножия Белухи. На следующий день мы должны были обогнуть с востока вершину, пройдя перевал Делоне, крутизной доходящий до 55 градусов. Нескольким парням из нашей группы пришлось обрабатывать путь, провешивая перила на перевале. Одна за другой, 5 веревок были привязаны к ледовым бурам, которые в свою очередь вкручивались в лед. Такие перила могут выдержать груз до 1 тонны.

         Поднявшись на вершину перевала, наша группа горовосходителей начала дюльфер – спуск со спусковыми устройствами протяженностью в одну веревку. Благополучно спустившись с 200-метровой высоты, мы оказались на леднике Менсу. Величественная картина открылась нашим глазам: горы изумительной красоты блистали изысканными нарядами «от кутюр». Эстетическое наслаждение, восхищение, искушение взойти на эти удивительнейшие творения природы возникли во время созерцания этой картины.   

Мы решили перевести дыхание и набраться сил перед переходом к месту следующей ночевки, которая предполагалась на Берельском седле. Отдыхая, мы наблюдали за следующими за нашей группой поляками. Не имея серьезного снаряжения, они друг за другом скатывались вниз с перевала. Это могло плохо закончиться, ведь горы манят и «зовут нас остаться…».

         Впереди – ледник Менсу. «Сковородка», более подходящее название среди альпинистов ледник заслужил благодаря тому, что в дневные часы он накаляется и начинает подтаивать, обнажая трещины разного размера. В это время суток он проходится с максимальным риском. Обязательное условие прохождения – связующая веревка между людьми. Мы разбились на две группы по 7 человек, получилось две связки.

         Один из участников нашего восхождения был гуру из Индии. Пандид Джи – «Господин Уважаемый» приехал из солнечной страны в вечные снега Алтая в поисках энергетического выхода. По его мнению, Белуха была отмечена на мировых картах как главная гора, где обитает большее количество богов. По теории Пандида Джи на этой священной горе 64 бога, и ему нужно было подняться на вершину Белухи для совершения магического обряда.

Надо сказать о замечательной погоде, которая улыбалась нам на протяжении всего нашего похода. Нам удалось пройти «сковородку» без особых неприятностей и мы подошли к месту ночевки на Берельском седле. Базовый лагерь разбили на 2 дня. Выход на вершину был запланирован на следующий день, точнее, мы должны были быть готовы к 4 часам утра. Проснувшись, мы увидели «свет хрустальной зари, свет над миром встающий…». На востоке небо начало окрашиваться в оранжевый цвет – сначала слабый, блеклый, но со временем он становился ярче, богаче, насыщеннее. К оранжевому цвету примешивались оттенки желтого, пурпурно-красного, алого. Небо вспыхнуло красивейшей палитрой красок, и выкатился огненный шар – солнце, до которого, казалось, можно дотянуться рукой! Выступающие из темноты горы были призрачно прекрасны.        

Через несколько часов наша группа в полном составе проходила перевал ТКТ. Громадными трещинами причудливых форм изобиловал ледник. Где-то здесь в прошлом году был виден кусок оттаявшей палатки. Группа альпинистов разбила лагерь в непредназначенном для этого месте, и их накрыло лавиной. Горы непредсказуемы и суровы. Они не прощают ошибок и просчетов. При восхождении нельзя надеяться на «авось», так как это может стоить жизни.

         Подойдя к очередному «взлету», семерка Пандида Джи вдруг остановилась. Пандид Джи принялся усиленно жестикулировать. Спустя несколько минут мы поняли, что он нашел то самое, «священное» место. Значит, его семерка на вершину не пойдет. Что ж, это их выбор.

Наша команда из семи человек после наказов старшего инструктора продолжила подъем. Впереди виднелась двойка альпинистов. Они уже подходили к перевалу Белухинский. Им нужно было преодолеть последний «взлет»: 5-6 перильных веревок. Через некоторое время и мы подошли к этой стене. А вокруг – красота и звенящая тишина! Где-то внизу быстрый темп жизни сменяется чередою событий. А здесь на высоте 4000 м время словно остановилось: опьяняющая чистота воздуха, сверкающий глянцевой белизной снег и голубая дымка заоблачных высот!

                   

Поднявшись по перилам при помощи жумаров, наша команда  оказалась на перевале Белухинский, где решили «сделать паузу – скушать «Твикс». После нескольких минут отдыха мы были готовы к заключительному «штурму» вершины. Впереди виднелся бергшрунд – ледниковая трещина между склоном и основным телом ледника. Внизу мы слышали, что за неделю до нашего восхождения поднималась группа австрийцев. Девушка-переводчик сорвалась со склона и летела до этого самого бергшрунда. К счастью, она осталась жива, отделавшись лишь парой ушибов. Не хотелось бы повторить историю этой девушки, поэтому мы были предельно внимательны и собраны. До вершины – рукой подать, но наша собранность не дала возрадоваться раньше времени.

Наконец, мы смогли облегченно вздохнуть. От гипоксии медленнее осознаешь, что находишься на самой высокой точке Сибири. Но когда это осознание пришло, каждую клеточку тела переполнял неописуемый восторг! Исток Катуни, направляющийся в Казахстан, но потом стремительно поворачивающий на Алтай; блюдце изумрудного озера, лежащего среди серебристых гор; и неимоверная высота. Даже облака, зацепившиеся за вершинку Белухинского перевала, казались ниже.

    Сквозь голубую дымку просматривался Казахстан; яркие ковры сочной зелени, сеточки хрустальных речушек и острые пики гор. Все это было там, далеко внизу, а здесь вокруг лежали вековые снега и льды, не желавшие обнажать снежную королеву – Белуху.

Но солнце неизбежно приближалось к западу, проходя издревле заданный маршрут, а нам еще предстоял непростой спуск и возвращение в базовый лагерь на Берельском седле. При спуске концентрация внимания должна быть также высока, как и при подъеме. Иначе может произойти все, что угодно. При подходе к перевалу Белухинский, мы вышли по рации на связь со второй нашей командой, сообщив, что все в порядке. И спустя несколько часов мы увидели очертания базового лагеря. Нас встречали радостными возгласами и горячим ужином. Суп-харчо с тушенкой и сухариками на высоте 3500 м – истинное наслаждение после экстремальных условий восхождения. Поделившись впечатлениями, мы легли спать.

На следующий день при подходе к перевалу Делоне нам встретилась группа туристов, пренебрегающих правилами безопасности. Они решили пройти «сковородку» без связки. На перевале произошла встреча с еще одной группой, поднимавшейся вверх. От этого возникло некое подобие пробки: на некоторых перилах висело по 5 человек одновременно!                                                 

Спустившись с перевала, наша группа прошла ледник под названием «Арбуз», своим строением и продольными сечениями напоминающий сочную ягоду, и решила заночевать на «Томских стоянках».

Утром, отдохнувшие и набравшиеся сил, мы с честью прошли заключительный этап – возвращение в альплагерь «Аккем». Уже на подходе к лагерю мы услышали странный звук. Это был … гонг! Пожилой индус Гончо в окружении своих собратьев встречал нас гонгом. Поздравления, объятия, аплодисменты вместе с криками «Ура» позволили нам почувствовать себя героями. Это было настоящее феерическое шоу, особый колорит которому придавали разноцветные флажки, развешенные по всему лагерю!

Но «всем нашим встречам разлуки, увы, суждены…», и приходится расставаться с теми, кто стал по-настоящему близким и родным, с теми, с кем приходилось делить все тяготы и радости походной жизни. Восхождение на Белуху было серьезным испытанием, и те, кому оно действительно было нужно, выдержали его с честью.

 

                                                               Юлия Копыч, альпинист России.  


Денис Устиновщиков, "В ночь на Ивана Купалу"
Читать
Голосов: 3
В ночь на Ивана Купала когда

В небе полночном вспыхнет звезда

Искры осыпят сумрачный лес

И совершится чудо чудес

Цветом волшебным в чаще лесной

Диво-цветок зацветет сам собой.

Если увидишь эти цветы

Силой волшебной проникнешься ты

 

Припев:

Черная магия - красный цветок

Манит нас сказка - дверь на восток

Манит язычества темного тень

Черная ночь, но за ней будет день

 

Темною ночью в чаще лесной

Жду не дождусь я когда сам собой

Светом магическим вспыхнет цветок

Мне бы увидеть его хоть разок..

Тысячи тысяч птиц и зверей

Станут послушные воли моей..


Тимур Исламов, "Все начинается с любви..."
Читать
Голосов: 3
Все начинается с любви...

Твердят:"Вначале было слово..."

А я провозглашаю снова:

 Все начинается с любви!..

 Все начинается с любви:

 и озаренье, и работа,

 глаза цветов, глаза ребенка -

 все начинается с любви.

 Все начинается с любви,

 С любви!

 Я это точно знаю.

 Все, даже ненависть -

 родная и вечная

 сестра любви.

 Все начинается с любви:

 мечта и страх,

 вино и порох.

 Трагедия, тоска и подвиг -

 все начинается с любви...

 Весна шепнет тебе: "Живи..."

 И ты от шепота качнешься.

 И выпрямишься.

 И начнешься.


Антоньев Евгений, "Когда цветет Папоротник"
Читать
Голосов: 2
В дверь позвонили. Из темного подъезда торчала очкасто-лысая голова Юры Уткина.   Довольная, она посредством рта вещала:

- Знаешь, Гуляев, мне сегодня принесли долг, который я, честно говоря, уже не надеялся получить; поэтому эти денежки нужно срочно пропить. Давай сходим куда-нибудь, как раньше. У меня сегодня настроение погулять. Устроим себе праздник! Куда пойдем?

- Ты знаешь, к кому идти с таким настроением. И ты постучал в ту дверь, но «прошу учесть – не я это предложил», - в тон другу начал театрализировать Михаил Гуляев.- Однако, как обычно, двинем на Никитку, а там все станет ясно.

В гонце семидесятых, начале восьмидесятых годов в городе на улице Никитина открыли человеческий пивной бар, куда устремилась любящая пиво публика, уже уставшая от забегаловок-стояков. Туда же, оценив это место, и повадилось студенчество. Уткин и Гуляев в числе своих друзей тоже полюбили это место. Они назвали его дансингом. Сейчас это было ностальгическим местом по студенчеству. Программа, которую не озвучил до конца Юра, но которую сразу определил Михаил по настроению друга, как раз и предполагала мысленное возвращение в те годы, уже казавшиеся далекими, но замечательные своей беззаботностью, дурачеством, свободой после школьно-родительских крепостей.

Какое замечательное пиво варили в их городе в тот период. Чехи только что построили пивоваренный завод, найдя в местной воде достойные качества для этого продукта. Даже амбициозный Новосибирск не вкушал подобного напитка и вливал в себя безвкусное и не хмельное пойло. Тогда пиво еще не гадили химией. Да, этого и не требовалось – его раскупали в течение нескольких часов. А какие были сорта темного пива! Мартовское! Колос! Молодое здоровье позволяло вливать в себя литры пива. Первая кружка осушалась сразу до дна от жажды. Это жажда появлялась с пробуждения и усиливалась по мере приближения к заветному крану. Ублажая гурманство, в ход шла дефицитная вяленая рыбка, приготовленная в домашних кухнях. Ее клали в рот маленькими кусочками и только сосали, страшась проглотить соленый кусочек, так гармонично сочетающийся с пивом. Был однажды праздник у компании, когда Михаил из Горного Алтая привез вяленое мясо марала. Его, словно, специально делали для пива. Тугое, нарезанное длинными полосами, оно просилось в кружку одним своим краем для размягчения. Потом его откусываешь, и, все равно, долго высасываешь из него соленую вкусноту, чтобы запить ее пивом.

Что может изменить вкусы в зрелом возрасте?! Никакое разнообразие продуктовых магазинов. Что вошло с юностью, то останется. А ты вечно будешь искать забытый вкус и всякий раз обманываться внешним видом копченой рыбы, в которой от копчения только буквы таблицы Менделеева.

Была середина лета, и было тепло, поэтому в дансинге не задержались и неспешной походкой ринулись до ресторана «Алтай», заглядывая в окна частной одноэтажной улицы Никитина, стремясь уловить в них течение времени. А там, к счастью, все было патриархально.

Откуда эти порочные желания заглядывать в чужие окна? Что в них хочется увидеть – растущую герань или чужую жизнь? А, может, вовсе не это заставляет бесстыже пялиться в застеколье? Может, старые дома возбуждают интерес к истории – и в окнах мы хотим увидеть ее?

В ресторане у китайцев выпили водочки, закусили их огненным салатом и – прочь на улицу, где девчонки. По сценарию шло их пуганые. Бывало, кто-нибудь из гурьбы оболтусов бежал навстречу парочке студенточек, рычал, мотал головой. И когда те уже не могли не завизжать и схватиться друг за дружку, сменяя непреступные лики на беспомощные, детские, оттого естественные, вот тогда это вызывало гомерический гогот подгулявших студентов.

Сейчас Михаил и провел это шоу, не смущаясь своего возраста и того, что его могут увидеть люди, называющие его по отчеству. Результат был тот же. Тот же был и восторг.

- Можем же еще, Уткин, - пробивая слова сквозь смех, лепетал он, - а тебе-то не позволяет лысость и очкастость! 

- Сам дурак…

- Первый раз ты мне об этом сказал двадцать лет назад. Напряги свои синайские мозги и выдай достойное твоего народа.

Такой диалог был тоже частью праздничного сценария, в желании которого они были единодушны почти всегда.

На последнем курсе Михаил сумел себя урезонить, когда встал вопрос или сдать все долги, выйти на сессию, а там и на «госы», или остаться с незаконченным высшим…

В читальном зале, куда они пришли готовиться, было ярко светло от весеннего солнца. Взгляд через большое окно тянул к ручейкам, коротким юбкам и колготкам, навязывающимся зрению из расстегнутых пальто. Это было единодушное мнение, которое каждый из них боялся озвучить. Но Юра был менее заморочен самозапретами, поэтому и выдал:

- А идет оно все…. Пойдем, Гуляев, пить!

- Нет! – протянул Михаил. - Нет, дружок. Я точно знаю: если я сейчас пойду, то не закончу институт. Думаю, и тебе надо наступить на свою песню.                                                

Уткин поерзал еще на стуле, пытался заглянуть в книгу. Вдруг решительно встал, не говоря ни слова, взял дипломат и… не закончил институт. Алексей остался, атаковал преподавателей, испытал унижение, но вырвал диплом, выйдя на вручение его в стоптанных кедах на босую ногу, совсем вышарканных джинсах, линялой футболке и напитый пивом. Ему было за что отыгрываться декану.

Сейчас друзья шли по Ленинскому проспекту и вспоминали минувшее. К счастью, никто из них не жалел о своем выборе. Так дошли до «ЦК» - название «кабака» при гостинице «Центральная».

- Вот здесь мы и осядем, - отчего-то радостно провозгласил Уткин

 

 

 

За столом воспоминания сменились тостами и репликами в адрес дам. Кстати, за столик напротив сели две девушки. Одна из них привлекла внимание Михаила. Она была с короткой стрижкой, с челкой на глаза, эти самые глаза были большие, черные, красивые и печальные.

- Уткин, Уткин, глянь на соседок! Вон та, черненькая - ух, чертовка симпатичная.

Юра растянул рот, чмокнул губами, неизвестно что этим выражая, и ушел в танец. Девчонки же, так привлекшие внимание Миши, совсем не обращали на него внимания или искусно делали вид. Возможно, это и тормозило Михаила к решительным мерам.

Время двигалось к закрытию заведения. Возле девчонок стал кружиться синий от наколок гражданин. Уныние обуяло друзей, поэтому ресторан ими был покинут.

И вдруг уже на улице Михаила осенило. Такое случилось с ним впервые, и впоследствии он поражался этому явлению – Михаил вспомнил черноглазую девушку. Девушка была еще девочкой, маленькой, худенькой, с тонкими ножками в колготках, вытянутых в коленях, черноглазой, очаровательной в своей детской непосредственности, очень смешливой и умницей Ладой Шереметьевой.

- Уткин! - возопил Михаил. – Ведь, это Ладка Шереметьева! Ну, помнишь, мы плавали с ней на плоту, когда ты приезжал ко мне в лагерь?

По молчаливому лику товарища Михаил понял, что память того совсем не стремится в пляс, как у Михаила.

- Да, ну - тебя! Идем скорее назад.

И не давая опомниться туго вспоминающему другу, возглавил шествие в прошлое.

Они подошли в тот момент, когда синий гражданин пытался наладить с незнакомками более тесные контакты. Михаил очень решительно вторгся в зону их стола и огорошил девушку вопросами, заданными тоном милиционера:

- Лада Шереметьева? Как поживает мама? Ты окончила художественное училище? Собака бодрствует?

Черноглазая в первый момент онемела. И тут в ее лице мелькнули детские черты, Маска слетела, как с пугаемых девчонок.

- Да, - протянула она, - А ты кто?

Синий, видимо учуяв сцену с допросом, исчез.

- Хватит тут сидеть. Мы вас забираем. А у тебя, Лада, в гороскопе прописана неожиданная встреча.

Вчетвером они вышли из ресторана. Михаил продолжал расспрашивать Ладу, шокируя ту подробностями из ее детства, при этом, не называя себя. По тому, как она реагировала на подробности из своего детства, было понятно: она не стала менее оригинальной, когда после очередного «а помнишь» резко заходила вперед, упиралась руками в грудь, а глазами в глаза биографу и почти кричала:

- Нет, ну ты кто?

- Лада, ты сейчас удивлена. Но я не уверен, что у тебя останется интерес, когда ты узнаешь, кто я. Скажу честно, я этого не хочу. Мне нравится интрига, поэтому я пока помолчу. А ты дома поройся в своем архиве. Мне кажется, ты вычислишь меня.

В том, что она не узнала своего вожатого, не было сомнения.

«Однако, для первого свидания достаточно, - решил беззлобный «интриган».- Нужно      дать собраться с мыслями ошарашенной девчонке».

Лада не способна была вести разговоры на другие темы, и даже разрешение на прощальный поцелуй дала скорее автоматически. Но Алексей, превозмогая педагогическую грань, выдал полную программу вокзальных прощаний.

Сам он был шокирован не меньше.

«Это память сделала такой кульбит? – рассуждал Михаил. – Но при чем здесь память? Я видел ее только ребенком. Ведь, у меня даже в голове не мелькнуло, что в девушке есть что-то от Лады. Совсем не тот взгляд. Откуда грусть? Ведь я не узнал ее, пока рассматривал. Я, даже, не находил ни единой знакомой черты. Наверняка, это - то самое провидение. Психологи и прочие с суффиксом «логи», изучающие мозг, конечно же, приплели сюда свои науки, чтобы объяснить этот феномен. Пора кончать с атеизмом – ты нынче столкнулся с божественным».

Таксист попался понимающий и умно выслушал Алексея, распираемого от событий последних часов. Засыпал романтик с улыбкой. Память вспышками ярких образов являла прошлое – восстанавливало первое знакомство, уже ушедшее за десятилетний рубеж.

Ей было одиннадцать лет, когда она приехала отдыхать в пионерский лагерь. Алексей «отбывал» там же педагогическую практику. Еще в автобусе эта шустренькая обезьянка сделалась центром внимания. Ладка восхищала всех педагогов: играла ли она роль в инсценированной сказке, парировала ли излишне назойливых воспитателей, пионервожатых, и даже когда пыталась скрыть боль от попавшего ей в глаз теннисного шарика, срезанного Алексеем

- Тебе не больно, Лада? – засуетился он вокруг нее.

Она выдавила из себя улыбку и помотала отрицательно головой. Видно было: она крепится, чтобы не заплакать. Потом Лада еще попыталась сделать подачу и одновременно потереть глаз, когда Алексей бросил ракетку, подбежал к ней, обнял, прижал к своей груди. И тут она расплакалась. Траур был на лицах всех окружающих. Непутевый вожатый сам едва сдержал слезы. Душевная девочка! Кто знает, шарик ли был причиной плача или другое – росла она без отца.

Нетерпение заставило Михаила на следующий день позвонить Ладе раньше намеченного времени.

- Привет. Ты меня вычислила?

Трубка молчала.

- Лада, ну что является домашним архивом?

- Фотографии.

- Конечно! В свое время я очень сильно пополнил твой архив.

- Я смотрела фотографии, но, - она замялась, - я боюсь ошибиться.

- Да-да, это я, - уверенный в верных предположениях Лады подбадривающее сказал Михаил. - Только похудевший от спортивных истязаний.

И не давая Ладе уйти в филосовско-нравственные заморочки-рассуждения продолжал:

- Вчера, когда ткал твой образ в ресторане, предположил, что тебя что-то печалит. Может, если встретимся, мне удастся расплескать чашу печали твоей. «Пардон» за высокий стиль и инверсию.     

- Заходите за мной.

Чувствовалось, что вирус анализа, все же, проник в ее сознание.

- Думаю, не стоит «выкать». Я вчера, Лада, слизал с твоих губ это местоимение.

 Вечером этого же дня они приблудились к Уткину домой. Новая жена Юры отсутствовала – уе[ала отдыхать. К нему же стянулись бывшие их сокурсники. Получился праздник встречи, роль заводилы на котором взяла на себя Лада. Откуда из нее что бралось!? Она придумывала развлечения: какие-то конкурсы, состязания, от которых никто не смел отказаться. Это вызывало ответное творчество. Ничто не могло остановить их веселья: ни поздний час, ни стук соседей по трубе.

Когда компании, наконец, не стало, добрый друг Уткин предоставил бывшим лагерникам диван. В наш век любовные отношения не развиваются медленно, гармонично подходя к постельной сцене. Это пинок всем романтикам, не успевшим насладиться поэтапным переходом к вожделенному олимпу. Реактивный век гонит нас по укороченному пути развития отношений.

Весь свой опыт Михаил выложил на разложенном диване. Но то, за что его раньше награждали, Ладой было воспринято никак. «Ладно, - думал Михаил, - здесь много «но»…

Он вспомнил момент их дневной встречи. Ладу он не мог разговорить. Она тускло смотрела на него, механически отвечала. И только бутылка «Букета Молдавии» в кафе вывела ее из внутреннего оцепенения и вернула в состояние лада с обществом. И какой же она стала сразу милой собеседницей

 Молниеносно ворвалась Лада в жизнь Михаила, отбросив все, что он планомерно выстраивал. В каждой минуте было ее имя. Все делалось для нее и ради нее. Но взаимности он не видел, и еще – что ему было очень не приятно – она стыдилась его. Что-то мешало этой мысли обрести логическую завершенность, видимо, ежедневный сценарий с ресторанами, когда алкоголь совершенно менял его подругу.

«Ничего, - думал Михаил, - у меня есть время. Может быть, если ее оторвать от города, она забудет, что ее беспокоит».

И однажды логик-педагог предложил:

- Лада, давай вспомним: ты – свое детство, я – свою юность. Поедем, поработаем в тот лагерь, я смогу договориться.

Лада только нерешительно пожала плечами. Но через день Михаил вернулся к этому разговору.

- Я все узнал – нас готовы принять, но нужно ехать срочно – сезон начался вчера.

Поставили их работать на второй отряд. Теперь они были воспитатель и пионервожатая.  

Первые три дня они умирали от скуки. Ладе нужен был стимулятор хорошего настроения. «Ностальгия» по детству ее не обуревала. Ее настроение передавалось Михаилу. Эти дни он боялся к ней подходить. Он не подозревал, что сделал, отняв город у подруги, о ее отношении с которым у него были смутные негативные подозрения по тому, что знала все кабаки в городе, по ее слезам в алкогольной экзальтации о невозможности иметь детей, по тому, что не стала учиться на инязе из-за «окружающей посредственности».

Пединститут, и даже его чопорный факультет иняз не славны были, конечно, городской элитой. Большинство провинциалов были в антагонизме с городскими студентами, причем, сами же и возводили эту стену из лжепринципов, из какой-то чванливости, происходившей, видимо, от запаха навоза и  пыли клубной самодеятельности. Конечно, на самом деле, они чувствовали себя ущербно, а нападки на городских давали им эйфорию превосходства, на худой конец, равенства.

Лада Шереметьева, не искушенная в этом, наверняка, не захотела мириться с таким «быдлизмом». А еще, мнимое величие – удел дураков – не было ее природой. Однако, в нейтралитет ее просто не пускали. И попадала Лада под молох сеялки, тем более, что была натурой яркой, независимой. Эта ли была причина ухода ее из института или другая, Михаил не пытался выяснять из соображений такта – сам он тоже не соответствовал мракобесию социализма.

Как избежать дураков с их лозунгами? Никак! Ну, а Лада, возможно, от нежелания рождать своих судей особенно не распространялась о своем прошлом.В один миг Алексей решил положить конец тоске.

- Пора брать организацию досуга в свои руки, - выдал он, разбуженный ранним солнцем, нагло бьющим в глаза из-за незадвинутой шторы. – Лада, ты со мной? Follow me* под моими знаменами.

- Я буду мозговым центром, - сквозь сон из-под одеяла пробубнила она.

- Центомозгируй и мозгоцентруй, а я – в магазин.

Как здорово идти летом по утреннему лесу! Эти «клювные летучки», еще не продрав горло, пытаются что-то сказать природе. Отхаркиваются, отплевываются и снова начинают песнь свою. Роса. Многолапые «бякины» лениво переползают с листа на лист.

- Ж-ж-ж, - сказал какой-то их представитель, спикировав на плечо Михаилу.

- «Как звать-то тебя»? – процитировал Михаил анекдот.

И не получив ответа, щелчком отправил черно-зеленое жужжало в чащу со словами:

- Гуляй, Вася!

Пока Михаил ходил в магазин в ближайшую деревню, Лада организовала коллег на послеотбойное время. С этого началась совсем иная жизнь в лагере. Вот уж безумствовали педагоги!

В маленькой комнате вожатых, семейном доме Лады и Алексея, сдерживая друг друга от неуемного смеха, коллектив вожатых отдыхал от детей – дети отдыхали по расписанию отбоя.

- Сегодня же цветет папоротник, - воскликнула Лада, - идемте скорее в лес. Если увидим, будем счастливы.

И никого не смутила ночь. Они неслись в серебряную от луны гущу леса с воплями, хохотом, с безудержной страстью открытия редкого явления, сулившего счастье.

Где-то там в самых отдаленных и буреломных местах леса папоротник должен явить свое откровение. Им ждалось необыкновенное цветение. Как близко, оказывается, было счастье.

Они не нашли его. Впрочем, новая творческая мысль Лады навести шторм в бассейне отвлекла тут же от несбывшейся мечты. Шторм не получился, но зябь была немалая. Уже затухающая к утру страсть к художественности воплотилась в композиции из детской обуви.       

Их компания стала предметом зависти, которую иные не пытались скрывать под ликом нравственности.

- Лада, - смеясь, однажды сказал Михаил, - ты умеешь концентрировать вокруг себя две силы: тебя любящих и тебя ненавидящих.

-Да и пусть захлебнутся в своей серости, - совсем не удивленная сказанным выпалила она.

Начальство словно онемело. От этого педагоги еще больше предавались дикому безумству. Слава Богу, детки от этого не страдали. Днем они были частью игры воспитателей и вожатых где-нибудь за пределами лагеря. Им доставалось забав.

Лада для Михаила по мере их все большего сближения становилась не меньшей загадкой. Один случай неприятно удивил его.

Второй вожатый наказывал пионера, заставляя его отжиматься. Видно было – «осужденному» тяжко.

- Что происходит? – спросил Михаил у Лады.

- Саша наказывает этого, - она указала на провинившегося мальчишку.

- Не слишком?..

- Так ему и надо!.. Так им всем надо!..

И тут Михаил понял, что Лада в свое время наступит и на него. Озлобленность была, скорее всего, следствием обиды, которая шла от незащищенности. Он вспомнил случай с теннисным шариком и резюмировал:

«Это, похоже, из той же оперы».

К сожалению, понимая Ладу, Алексей боялся показать, как жалеет ее, как она ему стала не безразлична. Он не решался на серьезное признание – в нем крепко угнездился страх насмешки и показа уже явной зависимости от нее. Жил Алексей со своими тараканами-комплексами. Это его отдаляло от избранницы. Сезон в лагере заканчивался, заканчивалось лето. Возвращение в город рисовало Алексею удручающую картину. Опять бессмысленные таскания по ресторанам для ублажения Лады, встречи, молчание.

Почему, иной раз, долго сходишься с женщиной? И, вроде, прошли уже интим, который сближает как нельзя лучше, и немало проведенное время вместе – в помощь, а контакта не наступает. И что бы ни было сказано, все, в худшем случае, принимается подергиваниями плечами, кривляньями, в лучшем – молчанием. Но, все рано, тягостным. Михаил был в вечном напряжении. Его создавала безвыходность и понимание, что такие отношения неестественны, что они временны. С каждой новой встречей Лада впадала в анабиоз. И Михаил решил, что для него назрела необходимость разрубить отношения, чтобы не дать разрастись метастазам любви. Самолюбие было выше всех высочайших чувств в нем, хотя, когда они возвращались из лагеря, Михаил не смог сдержать горького сожаления от возможно скорого расставания.

- Знаешь, Лад, я боюсь, в городе ты откажешься от меня. Мне тяжело тебя потерять.

Первый раз Лада улыбнулась открытой улыбкой матери.

- Ну что ты! - только и произнесла она ни к чему не обязывающей фразой.

Михаилу хотелось услышать еще каких-то слов, но подруга онемела. И надежда умерла. Еще недавний счастливчик стал искать повода для разрыва, вдруг очень ясно осознав бесперспективность отношений. Он боялся, что продолжение их приведет к патовой комбинации, когда и разбежаться будет тяжело, а каждая встреча будет только ранить. И это будет продолжаться до тех пор, пока Лада не объявит о своей любви, родившейся из параллельного романа. Просчитанный в уме вариант для Михаила был самым опасным. Его воплощение сулило бы непредсказуемое поведение Михаила. Возможно, он сгущал краски, но жизненная практика научила его ориентироваться, как раз, на самые ужасные прогнозы. Много раз обожженный, он уже «не бросался в омут с головой».

Михаил провожал Ладу домой после очередного похода к столикам и рюмкам. Он лихорадочно искал повод для разрыва. Возможность откровенного признания пугали его тем, что ему придется признаваться сначала ей в любви. А этого Михаил сделать не мог, потому что признание предполагало ответных решений. И они, конечно же, были бы не в пользу Михаила. Он панически боялся услышать отказ. Если бы Лада проявила, хоть однажды, нежность, Михаил уже был бы смелее. Но этого не было, поэтому выбранный путь – по его мнению - была оптимальным для обоих.

Они присели на скамейку. Михаил оседлал ее так, чтобы видеть лицо Лады. Она курила, а он «нес околесицу»: утверждал то, что не являлось его убеждением - в общем, перечил самому себе.

- Ты считаешь себя умней других, - произнесла между затяжками Лада.

Наконец, бомба взорвалась. Все, что угодно он готов был услышать от нее, но только не такой банальщины.

- Ты не оригинальна – мне такое говорили не раз. Можно подумать, разумный человек не способен определить свое «я» в окружении «сапиенсов» и сказать себе: этот меня умней, а этот – глупей, этот - математик, а этот - гуманитарий, ну а этот, о, о, о, дружит с обоими полушариями. Фарисейство. Я, например, очень ценю твой ум – в нем есть то, чем обделила природа меня. Впрочем, я устал это доказывать. В тебе, я думал, найти понимание, но не нашел. Поэтому, пошел искать дальше. Прощай!

Михаил резко встал, развернулся и, не оглядываясь, пошел прочь. Лада удивленно подняла глаза и, пока Михаил не скрылся в темноте, смотрела ему вслед. Докурив, она встала, неглубоко вздохнула и медленно пошла в подъезд.

Целый год Михаил пребывал в светлой печали о Ладе. В светлый солнечный день к нему подплыл Юра Уткин с очередным желанием праздника. И Михаил позвонил Ладе.

- Мы идем с Юрой в «Алтай». Не составишь нам компанию? Я очень-очень хочу тебя видеть.

- Нет!

Трубка загудела.

«Ну и ладно! – думал Михаил. – Все прошлое осталось позади, и дай Бог, чтобы оно не возвращалось».

Жизненный опыт убедил Михаила, что все прошедшее будь оно плохим или хорошим не следует тянуть за собой – печалиться или страдать. И как ни хотелось остаться либо в счастливом настоящем, либо покарябать себя душевной болью, все нужно отрывать.

 

 

 

 Целый год Михаил пребывал в светлой печали. Были радужные воспоминания, но никаких сожалений, разочарования, обиды. В светлый солнечный день выплыл Юра Вуткин с очередным желанием праздника. И Михаил позвонил Ладе.

- Мы идем с Юрой в «Алтай». Не составишь нам компанию? Я очень-очень-очень хочу тебя видеть.

-Нет!

Трубка загудела.

В ресторане заиграла музыка.

От дальнего столика вышло несколько девушек танцевать. Одна из них была в нелепых брючках, она нелепо танцевала. Она была, как все. У нее была короткая стрижка с челкой на глаза, глаза были большие, черные, красивые и глупые, какие часто бывают у людей, танцующих первый танец. Видимо, они еще не вошли в танцевальный образ или их смущают взгляды.

- По-моему, это Лада, посмотри, - занюхивая кусочком хлеба водку, бросил Юра.

- Вижу.

Михаил то поднимал глаза на танцующую группу, то опускал. Лада на него не смотрела. Михаилу очень хотелось связать появление Лады с его предложением. После танца он подошел к их столику.

- Но почему ты пришла?

Столик замер. Не было ни ехидных замечаний от ее подруг, ни даже попыток кому-то пошевелиться. Все, словно по команде замри, в какой позе встретили громкий вопрос Михаила, в такой и остались.

 - Отвечать не надо. Этот вопрос самому себе.

При общем молчании на него смотрели испуганные глаза. Михаил быстро развернулся и отошел от стола.

Вдвоем друзья покидали ресторан.

 

 

Михаил сидел на уроке биологии в своем классе – контролировал поведение учеников.

- Размножается папоротник, - услышал он объяснение учителя биологии, - спорами. Поэтому желание увидеть и приобрести от увиденного какие-то способности – миф. Папоротник никогда не цветет.

Не в силах сдержать себя, Михаил громко засмеялся прямо на уроке.

 

                                                                                               Е. АНТОНЬЕВ.


Юлия Копыч, "Укок - древняя колыбель человечества"
Читать
Голосов: 2
Алтай – загадочная, многоликая, неповторимая страна, привлекающая на свои священные земли огромное количество туристов. Я не перестаю удивляться зачарованной красоте неописуемых пейзажей, т. к. природа – действительно живой организм, который дышит, чувствует все отзвуки окружающего мира.

Плато Укок, затерявшееся на юго-востоке республики Алтай уже давно перестало быть «притчей во языцех» для многих путешественников. С каждым годом непрерывно растет число желающих посетить это место. Но для меня эта возможность появилась лишь в прошлом году. Посещение этого, по моему мнению, сакрального места оставило неизгладимый след в моей душе, словно ярчайшая комета, бороздящая безграничные просторы Вселенной, и падающая на одну из планет под названием Земля… .

В 1998 г. в список Всемирного природного наследия ЮНЕСКО был включен объект «Алтай – Золотые Горы», в который входят пять отдельных природных участков – это Алтайский Государственный Природный Заповедник, Телецкое озеро, природный парк «Зона покоя Укок», гора Белуха и Катунский Государственный Природный Биосферный Заповедник.

Плоскогорье Укок расположено в южной части республики Алтай на стыке 4-х государств: России, Монголии, Китая и Казахстана. Высокогорное плато переводится с тюркского языка как «Плосковерхая гора»: мудрые тюрки – предшественники коренного населения Алтая, давали точные названия населяющей местности, которые полностью соответствовали тому или иному ландшафту. Лежащее на высоте 2500 м, плоскогорье окружено величественными хребтами с таинственными названиям. На южных границах находится хребет Южный Алтай, от которого ответвляется массив Табын-Богдо-Ола, что в переводе с тюркского означает «Пять Священных Гор». И, действительно, можно отчетливо увидеть эти священные вершины, самой высокой из которых является китайский Найрамдал, изящно поднимающийся на высоту 4356 м.

 На востоке вдоль границ с Монголией неприступными бастионами стоит хребет Сайлюгем, на севере раскинулись отроги Южно-Чуйского хребта.

Настоящее царство озер, без единого дерева, завораживает своей аскетичной красотой! Край непуганых зверей и грациозных птиц, вольготно чувствующих себя на лоне природы, край вечной мерзлоты и диких ветров. Это не просто метафоры, все метаморфозы природы существует здесь в реальности.

Первое впечатление оставили «вечные стражники» долины – двугорбые верблюды, пасущиеся на бескрайних просторах, для которых пушистые, нереально огромные снежинки, падающие в августе, казалось, были привычным делом.

 После отметок в пропусках на последней заставе, после которой Китай и Казахстан были ближе родного дома, наша группа поднялась к озерам Кальджин-Куль-Бас.

 Озеро, у которого предполагалась ночевка, удивило необычными формами рельефа и настоящим морским прибоем: волны плескались о песчаный берег, оттачивая его до идеально-гладкого состояния! Мы отправились на запланированную прогулку. Наступающая ранняя осень, свойственная высокогорному плато, прикасалась своим золоченым рукавом к травяному покрывалу, оставляя после себя изумительную цветовую гамму. Золотой диск солнца расплывался на кристальной поверхности бездонного озера, окрашивая предвечерний пейзаж в волшебные неподражаемые тона.

В утренние часы можно было наблюдать завораживающую картину. Сотканный из серебристой водяной пыли, туман стелился над земной поверхностью, смешивался с белоснежными облаками, поднимался вверх, постепенно обнажая таинственные горы и зеркальные воды озер.

Подобно созданным великим маэстро бессмертным произведениям искусства, потрясающие природные объекты представали перед путниками в продолжающемся путешествии во всем своем великолепии. На бирюзовом полуденном небе едва заметно покачивались невесомые облака, и легкая лебяжья стая их отражалась в аквамариновых водах безымянного озерца. На другом озере умиротворенная картина поразила своим спокойным совершенством: горделивые лебеди, отливая на солнце нежнейшей белизной, не спеша плыли по безмятежной глади.

Над головой в безбрежной лазури неба, на которое солнце слало золотые лучи, парила величественная птица.

 

Легкой прозрачной негой была окутана в этот час природа, а душа человека ликовала от прикосновения к чистой незабвенной прелести окружающего мира.

«Небесное пастбище», где облака соприкасаются с землей, являлось обителью для древних людей. Еще 2500 лет тому назад с великими почестями, которые были несвойственны простым людям, неподалеку от реки Ак-Алаха была захоронена женщина, которая при раскопках получила название «Алтайская принцесса». Мумия богатой молодой женщины была обнаружена новосибирскими археологами в 1993 г. Вместе с мумифицированным телом, в могильнике были найдены захоронения коней, оружие, орудия труда, посуда с различными яствами. Голова женщины была украшена сложным переплетением из человеческих, конских волос, войлока, шерсти, дерева. По предположению молодая женщина была шаманкой, об этом говорило роскошное убранство погребальной камеры и одиночно расположенный могильник, который свойственен людям подобного рода занятий и свидетельствует о безбрачии. Мумия отлично сохранилась, т. к. находилась в вечной мерзлоте и была мумифицирована с особой тщательностью ртутью и алтайскими травами, произрастающими на плато Укок. После сенсационной находки «Алтайской принцессы», которая принесла Алтаю всемирную славу, было наложено табу на всяческие археологические изыскания на плато. С тех самых пор этот район в мировом сообществе получил название «Зона покоя Укок».

Здесь чувствуется дыхание космоса, и ощущается связь с неземным миром. В плывущих над земной поверхностью облаках, видятся души людей, населявших долину несколько тысячелетий тому назад. В каждом камне на плато при особом внимании и желании можно прочесть историю человечества.

 

 

  

                                                                   Юлия Копыч.


Тимур Исламов, "про искусство.."
Читать
Голосов: 2

Искусство, вечное искусство.

Иной, но не забытый мир.

В него внесёшь ты душу, чувства,

Прольёшь фантазию своих лир.



Скажи, о друг, зачем всё это?

Зачем сжигаешь сноп свой сил?

Всё для того, чтоб свет поэта

Всем людям луч тепла дарил,

Чтоб в мрачный день, в тоску завета,

Покой и ласку приносил,

И для того, чтоб злобу ветра

В душе твой брат не находил.



Гори, играй мой луч-кудесник,

Неси и правду, и добро,

Живи навеки в танце, в песне,

В стихах поэзии - всё одно.



С тобой пройдём по грустным лицам,

Сорвём оковы чёрных стен,

Пусть в жизни чудо сотворится,

Весна пройдёт по стенкам вен!



Мой друг! Впусти ты в душу чувство,

Открой всем сердце просто так,

Расчисть дорогу для искусства,

Тогда ты скажешь:"Я богат!"



Мы любим жизнь и слышим звуки,

Мы ценим звуки и поём,

Поём о вечном и танцуем,

Мы молоды и сильны! Мы Живём!



Кузнецова Ольга, "Алтай"
Читать
Голосов: 2
Алтай - наш дивный край

Быстрые реки, прозрачны озёра

Лесные массивы, горы, хребты

Есть водопады, пещеры свои

Устав от гламура к истокам иди

Кино, режиссер, каждый актер и главный герой

В ночь на Купала желание загадай

Купайся в росе, хороводы води, прыгай через костры

В сердце природы себя отыщи, то что ты есть, то что внутри

Пока цветет папоротник смотри...


Тимур Исламов, "Про искусство..."
Читать
Голосов: 1
Искусство, вечное искусство.

 Иной, но не забытый мир.

 В него внесёшь ты душу, чувства,

 Прольёшь фантазию своих лир.

 

 Зкажи, о друг, зачем всё это?

 Зачем сжигаешь сноп свой сил?

 Всё для того, чтоб свет поэта

 Всем людям луч тепла дарил,

 

 Чтоб в мрачный день, в тоску завета,

 Покой и ласку приносил,

 И для того, чтоб злобу ветра

 В душе твой брат не находил.

 

 Гори, играй мой луч-кудесник,

 Неси и правду, и добро,

 Живи навеки в танце, в песне,

 В стихах поэзии - всё одно.

 

 С тобой пройдём по грустным лицам,

 Сорвём оковы чёрных стен,

 Пусть в жизни чудо сотворится,

 Весна пройдёт по стенкам вен!

 

 Мой друг! Впусти ты в душу чувство,

 Открой всем сердце просто так,

 Расчисть дорогу для искусства,

 Тогда ты скажешь:"Я богат!"

 

 Мы любим жизнь и слышим звуки,

 Мы ценим звуки и поём,

 Поём о вечном и танцуем,

 Мы молоды и сильны! Мы Живём!






Чудеса случаются! Не верите? Тогда отправляйтесь вместе с нами в волшебное путешествие по Алтаю. Оно принесет удивительные встречи: с потусторонними силами, колдовством, магией и конечно, дружбой и любовью, - и тогда, мы уверены, вы почувствуете, что чудеса всегда где-то рядом!